Как-то раз, за обедом у императрицы, зашел разговор о ябедниках.

Екатерина предложила тост за честных людей. Все подняли бокалы,

один Разумовский не дотронулся до своего. Государыня, заметив это,

спросила его, почему он не доброжелательствует честным людям?

- Боюсь - мор будет,- отвечал Разумовский.

Шувалов, заспорив однажды с Ломоносовым, сказал сердито:

"Мы отставим тебя от Академии".- "Нет,- возразил великий человек,-

разве Академию отставите от меня".

Один придворный спросил Балакирева:

- Не знаешь ли ты, отчего у меня болят зубы?

- Оттого,- отвечал шут,- что ты их беспрестанно колотишь

языком.

Придворный был точно страшный говорун и должен перенесть

насмешку Балакирева без возражений.

Педрилло (итальянский придворный скрипач.- Сост.) дал

пощечину одному истопнику и за это был приговорен к штрафу в три

целковых.

Бросив на стол вместо трех шесть целковых. Педрилло дал

истопнику еще пощечину и сказал:

- Ну, теперь мы совсем квиты.

Двух кокеток, между собою поссорившихся, спросил Кульковский:

- О чем вы бранитесь?

- О честности,- отвечали те.

- Жаль, что взбесились из-за того, чего у вас нет,- сказал он.

Молодая и хорошенькая собою дама на бале у герцога Бирона

сказала во время разговора о дамских нарядах:

- Нынче все стало так дорого, что скоро нам придется ходить

нагими.

- Ах сударыня,- обрадовались мужчины,- это было бы самым

лучшим нарядом.

Для домашнего наказания в кабинете Шешковского находилось

кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло,

и как скоро тот усаживался, одна сторона, где ручка, по прикосновению

хозяина вдруг раздвигалась, соединялась с другой стороной кресел и

замыкала гостя так, что он не мог ни освободиться, ни предотвратить

того; что ему готовилось. Тогда, по знаку Шешковского, люк с креслами

опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались

наверху, а все прочее тело висело под полом. Там отнимали кресло,

обнажали наказываемые части и секли. Исполнители не видели, кого

наказывали. Потом гость приводим был в прежний порядок и с креслами

поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки‡

Раз Шешковский сам попал в свою ловушку. Один молодой

человек, уже бывший у него в переделке, успел заметить и то, как

завертывается ручка кресла, и то, отчего люк опускается; этот молодой

человек провинился в другой раз и опять был приглашен к

Шешковскому. Хозяин по-прежнему долго выговаривал ему за

легкомысленный поступок и по-прежнему просил его садиться в кресло.

Молодой человек отшаркивался, говорил: "Помилуйте, ваше

превосходительство, я постою, я еще молод". Но Шешковский все

упрашивал и, окружив его руками, подвигал его ближе и ближе к

креслам и готов уже был посадить сверх воли. Молодой человек был

очень силен; мгновенно схватил он Шешковского, усадил его самого в

кресло, завернул отодвинутую ручку, топнул ногой и‡ кресло с хозяином

провалилось. Под полом началась работа! Шешковский кричал, но

молодой человек зажимал ему рот, и крики, всегда бывавшие при таких

случаях, не останавливали наказания. Когда порядочно высекли

Шешковского, молодой человек бросился из комнаты и убежал домой.

Как освободился Шешковский из засады, это осталось только ему

известно.